...Почти во всех домах лежали «задушенные тела женщин, детей и стариков». Неподалеку за Скампе, у дороги на Ренчен [Бенчен, ныне Збоншинь, Польша], были найдены трупы мужчины и женщины. У женщины был распорот живот, вырван зародыш, а отверстие в животе заполнено нечистотами и соломой. Вблизи находились трупы трех повешенных мужчин из фольксштурма. В Кае под Цюллихау военнослужащие той же армии убили выстрелами в затылок раненых, а также женщин и детей с одного обоза. Город Ной-Бенчен [ныне Збоншичек, Польша] красноармейцы разграбили и затем умышленно подожгли. У дороги Швибус [ныне Свебодзин, Польша] — Франкфурт красноармейцы из 69-й армии перестреляли гражданских лиц, включая женщин и детей, так что трупы лежали «друг на друге»...

Убийства производились многообразным образом. Колонны беженцев давили танками или расстреливали, мужчин (а также многих женщин после изнасилования) расстреливали, забивали или закалывали подскочившие танкисты и пехотинцы. 2 Гражданских лиц убивали повсеместно в домах и на улицах, а в некоторых зданиях, лесных сторожках, амбарах и сараях подчас сжигали и живьем. Мужчин, которые пытались защитить от изнасилования своих жен и дочерей, как правило, убивали точно так же, как женщин, оказавших сопротивление акту насилия. Вновь и вновь сообщается о садистских убийствах на сексуальной почве, а иногда даже об осквернении уже убитых до этого. 

Если отныне и в политической пропаганде «национальный» принцип уничтожения занял место
интернационального классового принципа, еще — по крайней мере, формально — не забытого до сих пор,
то это объяснялось тем, что Сталин в своем докладе по случаю 24-й годовщины Октябрьской революции 6
ноября 1941 г. в Москве официально призвал к истребительной войне против немцев.

Показательно, что убийства пленных немецких солдат и раненых начались молниеносно, еще до
того, как могли возыметь действие призывы командных инстанций о ненависти к захватчикам, в первый
же день войны, 22 июня 1941 г., причем по всей линии фронта.

Практически с первого дня войны преступным было объявлено точно так же германское государство как
таковое, криминализировались германский Вермахт, все немецкие солдаты и, наконец, немецкий народ в
целом. Эренбург прежде всех прочих должен был с помощью непрестанного разжигания антинемецкой
национальной и расовой ненависти подстегивать солдат Красной Армии и тружеников советского тыла к
яростной борьбе против всего немецкого.

Если на этом общем фоне еще раз повторить вопрос о том, каким образом злодеяния с немецкой
стороны использовались советской военной пропагандой в своих целях, то следует вспомнить, что все
противники Советского Союза в принципе всегда обвинялись и в совершении зверств. Это имело место в
неспровоцированной советской наступательной войне с Польшей, против «белополяков», в сентябре 1939 г.
точно так же, как и в неспровоцированной советской наступательной войне с Финляндией, против
«белофинских банд», «финских головорезов», «белофинских выродков», в ноябре 1939 г.

Ответственность и ответственные. Зверства с обеих сторон.

Прежде чем немцы могли совершить в коммунистической России или на аннексированных ею территориях хотя бы одно злодеяние, большевики, со своей стороны, уже уничтожили миллионы и миллионы невинных людей. Террор, как постоянное учреждение советской системы власти, вступил в действие сразу же после Октябрьского большевистского переворота и имел целью не только социальную, но во многих случаях и физическую ликвидацию целых классов.

     Советский Союз, безо всяких собственных заслуг внезапно очутившийся в лагере уже не агрессоров,
а жертв агрессии, мобилизовал пропагандистский аппарат, чтобы предать забвению свое былое
сообщничество с Германией и представить себя как защитника «свободолюбивых народов». А как же было
на деле? 17 сентября 1939 г., после предварительной договоренности с правительством Рейха, Советы
напали на Польшу, ночью «подвергли бомбардировке» территорию восточнее Львова, «обошли» и
«уничтожили» «польские войска», «уничтожали» «польские пехотные дивизии и артиллерийские бригады»,
«сбивали» самолеты, «захватывали» или тоже «уничтожали» боевую технику и орудия, «брали» пленных,
«занимали» города, «очищали от польской армии» или «зачищали» поля сражений, леса, земельные
участки, страну, в «торжественной форме» принимали из рук немецких войск крепости Осовец и Брест,
город Белосток и другие места. 30 Во Львове 8500 польских военнослужащих, включая 100 офицеров,
бежали к немецким войскам, чтобы не попасть в плен к Советам — счастливое решение, поскольку их
ожидало обращение согласно принципам Женевской конвенции, а не выстрел в затылок. Ведь 15000
польских офицеров, попавших в руки Советов, помимо профессиональных военнослужащих — тысячи
«университетских профессоров, врачей, ученых, деятелей искусства, учителей средних школ», «цвет
польского общества», «исполнявшие свой долг в качестве офицеров запаса», были, как известно,
расстреляны НКВД под Катынью, в Харькове (и в других местах) по приказу Сталина, Калинина и прочих
вождей Советского Союза. Из 250000 польских военнопленных в Советском Союзе погибли 148000, из 1,6-
1,8 миллионов депортированных польских гражданских лиц — 600000, а из 600000 депортированных в
Советский Союз польских евреев бесследно исчезли 450000.

    Ранее уже стало ясно, что Красная Армия, наряду с аппаратом военного командования, зиждилась
еще на одном столпе — автономном политическом аппарате, который обладал собственной субординацией и был непосредственно подчинен начальнику Главного управления политической пропаганды (с июля 1941 г. — Главное Политуправление), пресловутому армейскому комиссару 1-го ранга Мехлису. К этому добавлялось еще одно зловещее учреждение, функционировавшее скрытно, но тем более опасное, — аппарат террора НКВД, который в организационном плане не имел отношения к Красной Армии и получал свои указания от наркомата внутренних дел во главе с Берией. Система власти Советского Союза, как говорилось, руководствовалась простым принципом: тот, кто не верил пропаганде, ощущал на себе террор. И в Красной Армии тоже были предусмотрены для этого наилучшие организационные условия.

   Советский Союз был единственным государством в мире, объявившим пленение своих солдат
тяжким преступлением. Военная присяга, 1 статья 58 Уголовного кодекса РСФСР и прочие служебные
предписания, например, Устав внутренней службы или «Боевое наставление пехоты Красной Армии», не оставляли сомнений в том, что сдача в плен в любом случае карается смертью, как «переход к врагу», «бегство за границу», «измена» и «дезертирство». «Плен — это измена родине. Нет более гнусного и мошеннического деяния, — говорится там. — А изменника родины ожидает высшая кара — расстрел.»

   В основе советской историографии советско-германской войны лежит одно утверждение, которое,
невзирая на все прочие переоценки, с железной последовательностью сохраняется до наших дней. Оно было публично провозглашено Сталиным под лозунгом так называемого «советского патриотизма» к 27-й годовщине Октябрьской революции 6 ноября 1944 г. и, коротко говоря, гласило, что народы Советского Союза, исполненные «горячим и животворным советским патриотизмом», «горячей любви к своей социалистической Родине», «беспредельной преданности делу Коммунистической партии», «безграничной верности идеям коммунизма», «сплотились вокруг Коммунистической партии и Советского правительства» и объединились в «жгучей ненависти к захватчикам».

      Сталин 5 мая 1941 г. официально потребовал идейно-пропагандистской переориентации Красной
Армии на идею наступления и превознес большое превосходство Красной Армии, но не коснулся вопроса
собственно оперативной подготовки наступательной войны против Германии, что перед аудиторией,
собранной в Кремле, было и не вполне уместно. Однако военная подготовка давно началась.

  Исходным пунктом представленного исследования является тот ставший отныне бесспорным факт, что Гитлер при развязывании боевых действий лишь ненадолго опередил готовившуюся Сталиным наступательную войну.  

Предисловие.